Поднимите мне веки - Страница 15


К оглавлению

15

Но оживление мгновенно пропало, едва я вспомнил, что со всеми ними надо как следует повозиться. Я чуть не взвыл от злости – не было у меня времени, чтоб заваривать, настаивать, остужать, процеживать и...

Получалось – вода. Единственное из доступных мне сейчас средств, которое может хоть как-то помочь. Вода с солью или... молоко с яичными белками – вовремя вспомнилось, как меня именно таким образом как-то отпаивала мама.

Распорядившись насчет последнего и отправив Ждана, прибывшего с водой, за молоком и яйцами, я повернулся к Федору и критически уставился на него. Ну и как он будет пить, если и дышит-то через раз?

Значит, вначале...

Растормошить престолоблюстителя никак не получалось, поэтому уже через минуту я перешел на радикальные средства, принявшись нещадно хлестать его по щекам.

Наотмашь.

От души.

– Больно, – всхлипнул мой ученик после седьмой или восьмой по счету пощечины.

Я ухватил его за грудки, одним рывком поднял, усадил в постели и заорал прямо в лицо:

– Глаза открой, а то еще больнее будет! Слышишь, глаза!..

Голова Годунова бессильно откинулась назад, как у тряпичной куклы, и пришлось влепить еще пару оплеух, удерживая его за грудки.

– Больно, – вновь пожаловался он, открыв мутные глаза. – Жжет тут вот, в грудях. – И ткнул себя куда-то в район солнечного сплетения.

Очень интересно. Информация полезная, но только для Марьи Петровны, а мне остаются лишь иные меры – на большее я не способен.

Воду с солью я чуть ли не впихивал в него, потому что после первой кружки вторую царевич пить не захотел. Однако удалось кое-как впихнуть, а вот третью ни в какую – отказался наотрез.

К тому времени подоспел Ждан с молоком и яйцами. Здесь поначалу пошло легче – после соляного раствора выдул одну, запивая горечь во рту, но со второй вновь проблемы.

– Здесь, – тыкал я пальцем в молоко, – твоя жизнь. А тут, – я въехал ему кулаком в живот, – сидит твоя смерть. Чтоб одолеть смерть, надо выпить много жизни.

Еле запихал.

– Уж больно много у тебя живой воды, – еле слышно пожаловался он, и сухие губы юноши дрогнули, силясь растянуться в улыбке.

Это хорошо. Когда человек шутит – не все потеряно. Значит, должен протянуть до прихода Петровны.

Кое-как влил в него еще половинку, но тут наконец-то пошел результат моих усилий – еле успел отскочить и склонить его голову к предусмотрительно подставленному к его изголовью пустому ведру.

А тут подоспела и ненаглядная травница, свет очей моих и последняя, она же негасимая надежда.

– Петровна, только на тебя уповаю, – проникновенно сказал я, едва увидел ее в дверном проеме.

Она сразу принялась вытаскивать из огромного мешка пучки трав. Вслед за ними на свет божий появились многочисленные горшочки. Попутно она выспрашивала у Федора о симптомах недомогания.

Отвечал за него я – Годунова то и дело рвало, после чего он обессиленно откидывался на подушки и впадал в забытье, но ей хватило, чтобы поставить диагноз, ибо, выслушав меня и осмотрев больного, Петровна твердо заявила:

– Яд.

– Ты уверена? – уточнил я, продолжая надеяться, что дело лишь во внезапном недомогании.

Травница сурово посмотрела на меня и безжалостно раздавила остатки моей надежды, уточнив:

– И схож с тем, кой его батюшке подсунули. – После чего сразу принялась отделять часть привезенного, закидывая обратно в свой мешок, и начала возиться с остальным, приговаривая: – Ох и люто тебя ктой-то возлюбил, Федор Борисыч. Столь люто, что и не ведаю, яко тебе подсобити. Ишь что учинили, стервецы! Они ить все вместях ему сунули – и белену, и болиголов, и дурман. Да и наперстянку не забыли. – И перечислила еще не меньше десятка наименований.

– Это как же они ухитрились в него все разом вогнать, да так, чтоб он не почуял? – усомнился я.

– Ежели загодя потрудиться, да поначалу все выварить и выпарить, то можно, – заверила моя травница и похвалила: – А ты молодцом, княже. Эвон яко управился, – кивнула она на ведро. – Ежели б ты сразу не учал с него смертное зелье изгонять, а меня дожидался, все – тогда и мне бы нипочем не управиться, ибо тут кажный часец дорог, а так опробую кой-что, авось и удастся не пустить его на тот свет.

Но тут меня вызвали вниз. Оказывается, прискакал гонец из царских палат. Дескать, государь сей же час немедля требует своего престолоблюстителя во дворец.

Я выбежал на крыльцо, где посыльный царя отчаянно переругивался с двумя моими ратниками, решительно закрывавшими ему дорогу на лестницу.

– Я-ста от самого Дмитрия Иоанновича! – вопил гонец.

– А княж Мак-Альпин не велел никого из чужих пущати, – упрямо гудел в ответ здоровый, кряжистый Одинец.

Несмотря на всю тревожность ситуации, я поневоле восхитился этим упрямством и точным исполнением полученной от меня команды. Я ж и впрямь забыл, точнее, просто в голову не пришло оговорить такой случай.

Еле-еле успел вмешаться, поскольку гонец потерял терпение и, чуя поддержку десятка ратников, прибывших вместе с ним и сейчас угрюмо стоящих за его спиной, уже потянул саблю из ножен.

Правда, меня он тоже не пожелал слушать, равно как и мои пояснения насчет болезни Федора. Мол, велено ему вернуться в палаты только вместе с царевичем, и точка.

– Да при смерти он! – потеряв терпение, заорал я. – Куда ему сейчас во дворец-то?!

Посыльный опешил, но получил поддержку от сопровождающих.

– А хошь бы и при смерти, – со злым задором упрямо заявили за его спиной. – Ежели прибыл позовник от государя, стало быть, должон немедля явиться согласно повелению, а уж там поглядим.

15